КЛАДБИЩЕ ПЕРЕВОДОВ-2

Количество неопубликованных переводов иногда начинает меня удручать. Вот “Anything Considered” Питера Мейла, легкая, увлекательная, атмосферная вещь... Действие происходит в Провансе и на Лазурном берегу, роскошные яхты, шикарные рестораны, таинственные монастыри. Острый сюжет, качественный юмор. И... Не то чтобы столько лет спустя уже было жаль потраченного времени, но безусловно жаль, что никто так и не увидел, как я старался. Смайлик. Смайлик. Смайлик...

ВСЕ КРОМЕ БРАКА
Питер Мэйл

Anything considered
By Peter Mayle

1

Что-нибудь да наклюнется, все твердил себе Беннет. В добрые дни - дни, когда сияло солнышко, и никто не присылал счетов, ему легко верилось, что постигшее его обнищание, это лишь нечаянная клякса на жизненном пейзаже, заминка судьбы, так – мимолетное неудобство. И все же отрицать факты было нельзя, карманы его обмелели, чеки вот-вот потеряют силу, и финансовые перспективы в целом - как отметил его банковский менеджер, по обыкновению всех банковских менеджеров, мрачно смакуя дурные вести, - смутны и безрадостны. Но Беннет был закоренелым оптимистом, да и Францию покидать не хотелось. Так что обладая из профессиональных качеств лишь неплохим для дилетанта вкусом в недвижимости да острой нуждой в комиссионных, он примкнул к бродячему племени «ажан-эмобльеров» - порой не более квалифицированных, чем он сам - которые жизнь напролет рыскали по захолустьям Прованса. Уподобившись им, он целыми днями выискивал руины с потенциалом, свинарники с характером, овчарни с особинкой, заброшенные «пижонери» и прочую недвижимую рухлядь, которую при большой фантазии и еще больших деньгах можно было бы превратить в завидное местожительство.

Приходилось нелегко. Конкуренция была рьяная. В иные дни Беннету казалось, что на истоптанной каменистой ниве агентов куда больше, чем клиентов, Рынок раскис, виной чему был французский франк - он слишком укрепился, особенно для американцев и британцев, голландцев и шведов. У швейцарцев деньги были, но они, как всегда терпеливые и благоразумные, ждали, пока франк упадет. Немногочисленную клиентуру составляли немцы, отяжелевшие от «дойчмарок», и парижане, горевшие желанием инвестировать наличность, найденную у бабули под периной. Да и те были в дефиците.
А потом, прошлым летом, несколько легковесных замечаний - шутка невысокого пошиба, вынужден был признать Беннет - открыли для него окольный, но сулящий выгодные перспективы путь расширения его практики в качестве рекомендателя недвижимости знатным англичанам.
Он был зван на одну из вечеринок перелетного землячества тех, кто каждый год наезжает в Прованс ради регулярной порции солнца и чеснока. Будучи лицом постоянно проживающим, и сверх того, презентабельным англоговоряшим холостяком - а стало быть, бесценным запасным мужчиной - недостатка в приглашениях Беннет не знал. В обмен на сытость желудка приходилось выслушивать сплетни.
Профессиональной болезнью было отравление скукой, противоядием толика озорства. Так было и в тот лучистый августовский вечер, когда тесаные плиты террасы еще хранили солнечное тепло, а через долину открывался вид на средневековый абрис Боннио. Слегка захмелевший и очумелый от нескончаемых пересудов остальных гостей относительно будущего британской политики и перспектив трудоустройства младших членов королевской фамилии Беннет отводил душу, измышляя свежий кошмар для процветающих дачевладельцев. Это внесет разнообразие, думал Беннет, новая тема для разговоров по возвращении домой, экзотическое дополнение к обычным жалобам на взломщиков, перемерзшие трубы, изгаженные бассейны и вороватую прислугу.
Предупреждение Беннета, которое он сделал, пережевав очередную порцию копченого лосося и усмехаясь про себя, целило в самое сердце дачной жизни - в сантехнику. Он заявил, что слышал о новой сугубо зловредной разновидности жука-навозника; обнаруженный недавно в здешних местах - он заселяет смывные устройства, долго находящиеся без употребления, и создает неаппетитный хаос. Естественно, сказал Беннет, власти пытаются это замалчивать, поскольку навозные жуки и туристы плохо уживаются. Но жуки есть, и никуда не денешься – ждут, пока дом опустеет, и начинают свой марш по трубам.
Его слушатели, две сестры из Оксфорда с румяными, как на подбор, мужьями, слушали его с нарастающим беспокойством. К его удивлению они всё восприняли всерьез.
«Жуть-то какая! – воскликнула одна из сестер, обладательница ладно скроенного акцента исконно английских графств. – Что же делать? Ведь у нас дом зимой месяцами пустует».
«Ну, – сказал Беннет,- средство одно - регулярный смыв. По крайней мере, дважды в неделю. Утопить гаденышей, и весь сказ. Они же не водоплавающие, понимаете ли. Кто-нибудь будет последнюю креветку? Ну - не пропадать же добру..»
Он извинился, улыбнулся и направился на другой край веранды - выручать миловидную девушку из лап известного своим занудством местного дизайнера. Уже на подступах он услышал рокот знакомой мантры о непреходящем обаянии набивного ситца и ринулся на помощь.
Неведомо для Беннета оксфордские сестры разнесли весть о нашествии навозников среди гостей, и к исходу вечера она обрела статус полномасштабной эпидемии, угрожающей всем сантехническим устройствам во всех оставшихся без присмотра строениях от Сен-Реми до Экса. Перед лицом общей угрозы с полдюжины встревоженных домовладельцев составили летучую коалицию и подстерегли Беннета на выходе.
"Эта проблема с жуками, заявил гласный группы, экс-министр, отдыхающий до следующих выборов, вызывает закономерную озабоченность. Серьезные красные лица согласно кивнули. «И мы все хотели бы поинтересоваться, не могли бы вы приглядеть тут за всем, пока нас не будет. Быть, так сказать, нашим человеком в гуще событий». Он понизил голос, по обычаю англичан, принужденных обсуждать низменные материи. «Мы, разумеется, подведем соответствующий экономический базис. Иначе бы мы не стали с этим к вам обращаться».
Беннет оглядел их – немолодые обеспеченные люди, у которых несомненно есть немолодые обеспеченные друзья – решение пришло инстинктивно. «Само собой, буду рад помочь. Но о деньгах не может быть и речи». Жестом он отмел их благодарные изъявления. Одолжения способствуют новым знакомствам, а знакомства, это новые сделки, он знал об этом от других агентов. Большинство из них выполняли разнообразные поручения отсутствующих клиентов, начиная с обновления запаса продуктов в холодильнике и заканчивая увольнением 3/5 пьяницы–садовника. Но ни один из них не достигал столь интимной степени доверия и положения, которое оно обеспечивало - официальный смыватель, хранитель сливного бачка, «инспектёр санитэр». В последовавшие месяцы зимнего затишья он развлекался добросовестным исполнением своих обязанностей.
Дернув за фарфоровый рычажок, он одобрительно прислушался к бодрому реву воды и сделал отметку в своем планшете – Карлсон, горчичный магнат из Нотингема, любитель похвастаться, что сколотил состояние на вещах, которые люди оставляют на тарелках. Человек богатый, он не стеснялся это демонстрировать, особенно в оборудовании туалета, где вкусы его клонились в сторону грандиоза. Беннет спустился с тронного возвышения и по мозаичному полу прошел мыть руки к раковине, вырезанной из пласта полированного гранита. За окном виднелся садочек, как это с притворной скромностью называл Карлсон – дюжина акров ухоженных террас, густо засаженных оливковыми деревьями. Завезены из Италии, рассказывал ему Карлсон, не меньше двухсот лет каждому. Как-то Беннет прикинул их стоимость, и вышла сумма, который хватило бы на небольшой дом. Он спустился по лестнице между горбами укутанной в чехлы мебели и, прежде чем выйти, поставил на взвод сигнализацию.
Стоя на отутюженном, без единой травинки гравии подъездной дорожки, он вдохнул полной грудью и залюбовался утром. Дело явно шло к весне, внизу в долине истаивал туман, и ярко горели на фоне чистой голубизны неба цветы миндаля. Как он мог думать о том, чтобы жить где-то еще? Вспомнилась фраза, брошенная приятелем много лет назад, когда он собрался перебраться во Францию: «Страна чУдная, старик. Народишко подкачал. Совершенно невозможные люди. Ты вернешься». Но оказалось, что французы ему по душе, и он остался. Но сколько еще ему удастся продержаться? Контакты и сделки, на которые он рассчитывал, помогая своим бесплатным клиентам, не осуществились. Благодарности он не дождался. Ему присылали открытки на Рождество, фотографии своих детишек на пони, лишнюю бутылку портвейна. Однако - ни одного покупателя. Скоро Пасха, скоро снимут чехлы с вычурной мебели, хозяева домов вернутся и смогут сами делать то, что с таким усердием делал за них Беннет. Что ж, может быть, что-то образуется с началом сезона.
Но на данный момент – ничего, и по дороге в свой крохотный домик в Сен- Мартен-ле-Ве он мысленно перебирал варианты. Перспектива вернуться в производство рекламных роликов для телевидения, чем он занимался десять лет в Лондоне и Париже его не прельщала. Он ушел, когда этот бизнес заполонили небритые молодые люди в серьгах с бредовыми представлениями о творчестве и этим тавром артистической натуры – конским хвостом на затылке. У него уже не хватало терпения их вышучивать. Его избаловала работа с действительно талантливыми режиссерами, теперь вышедшими на голливудский уровень. Новое же племя, заносчивое и плохо воспитанное, прикрывало спецэффектами скудость замысла и питалось надеждами, что зазвонит телефон, и им предложат снять клип для рок-звезды. Нет, возвратиться к этому он не мог...

КЛАДБИЩЕ ПЕРЕВОДОВ-1


Этот роман я купил в Благовещенске, в 1990-е, приехав как-то на побывку... В книжном магазинчике, расположенном в старинном одноэтажном кирпичном здании, где, как видно по его архитектуре, всегда располагался магазин чего-нибудь (сейчас, например, магазин бытовой химии). Он оказался не про вампиров, но я и не надеялся и не особенно этого хотел. Это был дебютный роман ирландского писателя Джона Бэнвилла, о любви и дружбе на фоне греческого античегототамского подполья (1971, но не первое издание - к счастью, ибо в руках не разваливалось). Содержание его и стиль меня, впрочем, достаточно увлекли, чтобы я рекламировал его знакомым, связанным с книжным бизнесом, на предмет издать, поручив мне перевод. Хотя, в общем, и тогда понимал, что этот инициативный заброс ничего не сулит - я же говорю, не про вампиров. Но несколько страниц из начала романа, которые я перевел, сохранились, как выяснилось. Я их повешу здесь, потому что, а чо бы и не повесить?.. 

Джон Бэнвилл

 ОТРОДЬЕ НОЧИ  

Nightspawn

 1 

Я больной человек, я озлобленный человек. Кажется, больна сама жизнь моя. Только поток жёлчи способен теперь прижечь мои раны. Вот - слышите, как шипит и плещет черный прилив? 

Collapse )

НАШИ НИЧТОЖЕСТВА

Социальные мотивы в поэзии Уильяма Карлоса Уильямса, это вот вообще не шутка, и не риторическое упражнение. При том что, да: его художественная задача это эстетическое осмысление обыденности. Оправдание внешне непритязательного за счет введения его в контекст искусства и девальвация приличной благообразности, предписанной красоты - его основной художественный приём 

ОПРАВДАНИЕ

Почему я сегодня пишу?


Красота
Жутких лиц
Наших ничтожеств
Меня взбудоражила:


негритянок
подёнщиц -
опытных, старых -
бредущих домой на закате
в обносках


их лица
старинный дуб флорентийский


Ещё


бутафорский узор
ваших лиц будоражит меня,
видные граждане,
только
совсем по-другому


/пер. Ивана Ющенко/

БЫЛОЕ-1

Одно из милых моему сердцу слов - "былое". Потому что нет в нем этого обертона "съел и... забыл", который так отравляет слово "прошлое". "Было" и "прошло", это разные вещи. И было в частности вот что: в 1990-е годы я работал переводчиком на владивостокском телевидении РВК (если расшифровать аббревиатуру, звучит очень гордо - Российская Вещательная Корпорация) и переводил кино, телефильмы, сериалы и мультики. А заодно и озвучивал их, и соло, и с переводчицами из нашего отдела. От того, что мы делали, у зрителей остались теплые воспоминания. Но долгое время казалось, что кроме воспоминаний не сохранилось ничего - видеоархив РВК при неких организационных перипетиях полетел в помойку. И вот недавно мне удалось вдруг обнаружить кое-какие записи. На бытовых VHS кассетах. Я их оцифровал. И сегодня я предлагаю ссылку на свой перевод мультсериала "Гарфилд и его друзья", моей партнершей по озвучанию была чудесная Маша Распопова.
Это ссылка:https://drive.google.com/file/d/1ysR2FAeVYp9GJZXslFELCBHLWxlKC_gw/view?usp=sharing

Какие-то изменения в правилах чего-то...

Чего-то мутит ЖЖ. Чего-то мутит. Я уже не знаю, чего ожидать завтра. Дурацкую картинку с клоуном разместишь и - загремишь под фанфары. Мне грустно. Глубоко отвратительна эта погода, накрывающая весь мир, и благословенную родину слонов, как всегда, с особым блеском.

Как я чуть не стал плагитором. Но всё равно не стал бы, по-моему.

С детства помню историю, прошумевшую в Литературке": некий поэт был заклеймен нехорошим словом на "п" за то, что в среди опубликованных его стихов обнаружились несколько ахматовских, слегка перелицованных. Позорник оправдывался тем, что, увидев среди своих бумаг листок с переписанным от руки стихом А.А., подумал будто это один из его собственных набросков. ЛГ возмущалась... Прошло много лет. Разбирая завалы никак не названных вордовских своих документов на предмет убить всё ненужное и сохранить полезное, я нашел хорошее стихотворение, которого не помнил. То есть, я помнил, что этого я не переводил... "Значит, написал сам", решил я. И тиснул его усебя в фэйсбуке. Правда, без имени автора. Последовавшие похвалы меня насторожили: "У кого это такое ясное поэтическое мышление?" спрашивала одна моя подруга. "Поздравляю!!!!!" писал другой друг, поэт. Я немедленно стал гуглить все возможные варианты по-русски и по-английски. И что? Нашел , черт возьми! Перевод на английский с польского. У меня и правда оказался неплохой вкус - это было стихотворение лауреата Нобелевской премии Виславы Шимборской. Которое я, видимо,  увидел где-то и перевёл по-пьяни. Естественно, что я тут же сунулся смотреть оригинал. И обнаружил, что в хмельном бреду не только переводил пани Виславу, но и пытался с ней кое в чем спорить. Ниже я привожу два варианта перевода. Один - найденный в нете подстрочник, весьма точный. Другой - моя переакцентированная трактовка.
 
1.
Кот в пустой комнате. 

Умер? Нет, так с котом не поступают . 
Но с чего начать коту в опустевшей комнате? 
Взбираться на стены, 
протискиваться между мебелью... 
Вроде ничего не изменено, 
однако изменилось, 
вроде не передвинуто, 
однако переместилось. 
И вечерами лампа уже не светит. 
Слышны шаги за дверью, 
но они не те. 
Рука, что кладёт рыбу на тарелку 
тоже не та, что всегда. 
Что-то тут не начинается в свою пору, 
чего-то тут не бывает, 
как должно быть. 
Кто-то тут был и был, 
а потом вдруг убыл 
и упорно не появляется. 
Во все шкафы заглянуто, 
по всем полкам побегано, 
под ковром проверено. 
Даже нарушен запрет 
и разбросаны бумаги. 
Что ещё осталось- 
спать и ждать. 

Пусть он только вернётся, 
пусть он только покажется. 
уж он поймёт, 
что так нельзя с котом. 
Направиться к нему как будто нехотя, 
потихоньку, 
на очень обиженных лапах, 
и никаких скоков и писков первое время. 

2.
Подумай о ней 

Не умирай! Не делай так с кошкой -
Как же ей быть в опустевшей квартире?
Лазать по стенкам?
О мебель тереться?.
Всё так, как и было,
Но все изменилось.
Всё на местах,
Но всё не на месте.
Лампа больше не светит.
Слышно, как ходят в подъезде,
но это чужие шаги.
Даже рука, которая рыбу в блюдце кладет -
Рука как рука, но не та.
И вдруг - всё как-то не вовремя. 
И вдруг - что-то идет
не так, как положено.
Кто здесь был, кто-то был.
И вот его нет
И это - упрямое нет,
Нет ни в этом шкафу.
Ни на полках.
Нет под ковром, как ни нюхай,
Как ни разбрасывай по полу карты назло.
Как же ей быть?
Только заснуть и дождаться.
Так что ты возвращайся.
Вот увидишь,
узнаешь, что не надо так с кошкой.
Как она встретит тебя!
Будто ты здесь не больно и нужен.
Надменно
Пройдется на цыпочках:
Прыгай сам! Сам мяукай!

Самый лучший на свете шпион. И как он жил во Владивостоке.

«Я, американский инженер, предлагаю…»

Две темы не наскучат человеку никогда — история человеческого успеха и история про шпионов. Миллионер, начавший свою деловую жизнь с торговли газетами, или доблестный коллега неунывающего Джеймса Бонда чем-то неизменно цепляют наше внимание и будоражат даже самое усталое воображение.
А если к этому примешивается еще и патриотическая нотка! В этом отношении Владивостоку есть чем гордиться — здесь провел последние годы жизни человек, в судьбе которого сплелись «подвиг разведчика» и «девять дней одного года»…
Во второй половине 1970-х во Владивостоке ходило много разных слухов. Частью общесоветские, вроде того, что диктор Масляков женат на дикторше Жильцовой. Частью сугубо местные, вроде того, что на местном телевидении уроки английского языка ведет настоящая американка, у которой муж тоже американец и вдобавок секретный академик по вооружениям. Что, мол, он гоняет по заливам на личной яхте и получает в десять раз больше наших академиков, потому что привык у себя в Америке к роскоши, хоть и коммунист. Ничего удивительного — до «эпохи гласности» было еще далеко. Газеты в ту пору писали в основном о рекордных удоях и намолотах, не вдаваясь в подробности частной жизни дикторов и уж тем более научных работников. Удивительно другое — правды в этих слухах было вряд ли меньше, чем в теперешней «желтой прессе». Ведь была и яхта, построенная в Польской Народной Республике и названная «Кристина» в честь любимой дочери. Были и уроки на телевидении. И зарплата большая. И разработки оборонные. Только академика не было, а был доктор наук Филипп Георгиевич Старос, член Президиума Дальневосточного Научного Центра Академии Наук СССР «с весьма неопределенными обязанностями». Новым сотрудникам Отдела систем искусственного интеллекта, который создавал Старос в Институте автоматики и процессов управления, сообщали, что он «то ли родился, то ли долго жил в Америке, а до приезда во Владивосток много лет работал в Ленинграде и был большим человеком в электронной промышленности». И все. Тогда народ был приучен не задавать лишних вопросов. Их и не задавали. Хотя они напрашивались. Ну, хотя бы — жил в Америке, а как оказался в Союзе? Или — был большим человеком в промышленности, а почему перешел в Академию? Жил в Ленинграде, а зачем переехал на край света? Сегодня на все эти вопросы есть ответы.

«Жил в Ленинграде»

«При моем распределении уже в течение нескольких месяцев по городу ходили слухи, что есть какая-то спецлаборатория, где занимаются совершенно новым направлением работ, но невозможно узнать каким (это ещё можно стерпеть, хотя и любопытно!). Что руководят этой лабораторией какие-то два чеха (ну и что?), а говорят они по-русски очень плохо, с каким-то нечешским акцентом (ну подумаешь!), на работу принимают только после собеседования лично с ними (и это можно стерпеть), но берут людей независимо от национальности (не может быть!), да ещё имеют право любого молодого специалиста выпроводить на улицу, если он оказался дураком, бездельником или подлецом, или всем одновременно», — вспоминает Марк Гальперин, один из будущих заместителей Староса.
И в этих слухах опять-таки было немало правды. «Чехами» звали Филиппа Староса и Йозефа Берга, которые прибыли в Союз из Чехословакии в 1955 году. Они поселились в Ленинграде и сразу приступили к работе в закрытой Специальной Лаборатории СЛ-11. Старос был назначен руководителем, а Берг — главным инженером.
И правда — говорили они по-русски поначалу плоховато, во время совещаний Старос под столом перебирал карточки с русскими словами. А Берг путал, когда следует говорить «здравствуйте», а когда «до свидания». Но в конце концов, оба освоили язык «на отлично». С догадками об их нечешском происхождении было покончено неожиданным маневром — на открытом партийном собрании решался вопрос о том, чтобы дать рекомендацию Бергу на вступление в ряды КПСС. Там были зачитаны биографии обоих, (несмотря на то что Старос уже был проведен в члены партии решением ЦК). Из этих биографий выяснилось, что Берг был членом Южноафриканской компартии, а Старос — Канадской Партии Труда, а также, что по прибытии в СССР они были награждены орденами «Красного Знамени». Конечно, главным предметом интереса конторы были отнюдь не анкетные данные ее руководителей. А создание новейших бортовых вычислительных машин в миниатюрном исполнении. К тому времени уже не один год выпускались ламповые ЭВМ, но они занимали огромные помещения и расходовали чудовищное количество энергии. Становилось ясно, что настоящего прогресса можно добиться, только уменьшая размеры элементов, из которых состоят такие устройства, и увеличивая плотность их компоновки. Этот передовой край науки и конструкторской мысли получил броское название «микроэлектроника». Здесь-то и трудились Старос и Берг и возглавляемый ими коллектив (названия КБ неоднократно менялись). И справлялись блистательно. Здесь начали делать первые в СССР интегральные микросхемы, была разработана первая настольная вычислительная машина УМ-1 (Управляющая Машина 1). Ее народнохозяйственный вариант УМ1-НХ был внедрен в серийное производство на Ленинградском электромеханическом заводе. Весом 65 кг, потребляющая 100 Вт, состоявшая из восьми тысяч транзисторов и примерно десяти тысяч резисторов и конденсаторов, во время испытаний она проработала без сбоев в течение 250 часов и нашла широкое применение, в том числе в управлении Белоярской атомной станцией. За эту машину разработчикам во главе со Старосом была присуждена Государственная премия СССР. Самое большое впечатление производили её маленькие габариты и настольное исполнение, а также совершенно незнакомые тогда элементы машины, в частности крохотные — всего 32х34х42 мм — «кубы памяти» из ферритовых пластин. В этом КБ был создан первый советский микрокалькулятор С3-15, еще одна управляющая ЭВМ, которая привлекла внимание на Западе — «Электроника К-200». (Она весила около 120 кг и могла производить 40 тыс. операций в секунду). Одной из самых значительных разработок старосовского КБ была бортовая вычислительная машина УМ-2, предназначенная для оснащения судов, самолетов, кос-мических кораблей. В 1969 г.
в Лиепае было сдано заказчику изделие «Узел» на основе этой ЭВМ. Это была система управления ракетной и торпедной стрельбой с подводных лодок. Все эти разработки были оригинальны и по своим характеристикам превосходили аналогичные зарубежные изделия. Староса обожали его сотрудники, большинство из которых пришло к нему сразу после получения диплома. Было за что. Его отличал особый стиль руководства, где демократичность и такт сочетались с принципиальной требовательностью. Скажем, как-то молодой сотрудник, желая показать, что очень загружен работой, явился на совещание в белом лабораторном халате. Старос прислал записочку: «На совещания ходить в халате неприлично». Не уязвил самолюбие, но смотреть на промах сквозь пальцы не стал. «Дверь кабинета Староса закрывалась точно в ту минуту, на которую было назначено совещание. Сказать неправду можно было только один раз. После этого надо было искать другую работу. И Берг, и Старос могли сесть на любое место и делать нашу работу не хуже нас.
Я у них учился не только технике, но и стилю работы, отношению к подчиненным и многому другому», — пишет сотрудник Староса Рафаил Лашевский. Преград из начальственного чванства Старос между собой и подчиненными не ставил. И заехав, например, после банкета по случаю сдачи Государственной комиссии «куба памяти» домой к тому же Лашевскому, «Старос готовил для всех яичницу, сидел в кухне на полу и ничем не отличался от остальных». Его молодые коллеги, пересказывая друг другу любимые каламбуры шефа, вроде «Не руби суку, на которой сидишь», похохатывали: «Наш человек!» Обаяние Староса действовало неизменно и всепобеждающе на всех: и на его молодых сотрудников, и на немолодых больших начальников. Вот поэтому-то, когда возникла необходимость «пробить на самом верху» создание головного центра микроэлектроники, руководитель электронной отрасли А. Шокин в мае 1962 года организовал визит первого человека страны Н. Хрущева именно в вотчину Филиппа Староса. Конечно, визит был тщательно подготовлен. И дело не в том, что успели снять турникет на проходной, чтобы тучный Никита Сергеевич мог свободно пройти. И даже не в том, что перенесли в личную лабораторию Староса все узлы и блоки будущей бортовой машины УМ-2 и опытный образец Управляющей Машины для Народного Хозяйства — УМ1-НХ. (Шутники впоследствии будут расшифровывать НХ как «Никита Хрущев»). Главное, Шокин и Старос отработали предложения по развитию новой отрасли и организовали необходимые зрелищные эффекты, чтобы привлечь внимание вождя. Хрущеву подарили первый в мире микроминиатюрный приёмник.
И как подарили! Старос буквально сунул его в ухо Хрущеву! Хрущеву показали, как мелькают огоньки на лицевой панели настольной (!) электронной вычислительной машины — и как показали! «Я, американский инженер, предлагаю программу работ, которая позволит советскому народу обогнать Америку в самой важной гонке ХХ века, превосходящей по своему значению и ядерную, и космическую гонку, — первыми создать самые быстродействующие и самые массовые в мире вычислительные машины для обороны страны, для управления производством и просто для рядовых людей».

«Большой человек»

15 января 1963 года на карте появится новый город-спутник Москвы с уютным названием — Зеленоград, прямой результат встречи в кабинете Староса. Прощаясь со Старосом, Хрущёв сказал: «Тебе, Филипп Георгиевич, будут серьёзно мешать, и в таком случае ты можешь звонить прямо личному помощнику Хрущёва и рассчитывать на мою полную поддержку». Увы, когда через два года Старос попытался прибегнуть к помощи высшего лица, это обернулось против него. Впрочем, пока Старос находился на пике своей карьеры.
Задача по строительству и организации комплекса, однако, была гигантской, и полностью доверить ее Старосу — как он о том мечтал и на что, ободренный личной поддержкой «дорогого Никиты Сергеевича», явно рассчитывал — правительство не решилось. На должность директора Центра со статусом заместителя Шокина был назначен Ф.В. Лукин, крупнейший специалист в области создания радиотехнических комплексов оборонного назначения. Старос получил пост его заместителя по научной работе, оставшись при этом руководителем своего ленинградского КБ. Конечно, такое решение можно оправдать. Но для Староса это был удар по самолюбию. Он продолжал сотрудничество с Зеленоградским центром — передавал туда готовые разработки и технологии, подыскивал необходимые кадры. Однако, отношения с Лукиным не складывались. И, в конце концов, катастрофически испортились отношения с Шокиным.
Вот как это случилось. В Ленинграде ему приходилось бороться с деятельной неприязнью местной партийной верхушки. Его бюро считалось рассадником политической неблагонадежности. В то же время Центр в Зеленограде развивался не в том направлении, которое Старос считал правильным. Но при этом вполне успешно, и советские коллеги Староса решили, что смогут справиться и без него. К лету 1964 года Старос обнаружил, что находится под двойной атакой. Он написал личное письмо Хрущеву. На его беду Хрущев через несколько дней был вынужден уйти в отставку, и письмо Староса попало в руки министра электронной промышленности. Тот вызвал Староса на ковер и, как утверждают некоторые, сказал: «Филипп Георгиевич, мне кажется, что у вас возникла странная фантазия, будто вы являетесь создателем советской микроэлектроники. Это неправильно. Создателем советской микроэлектроники является коммунистическая партия, и чем скорее вы осознаете этот факт, тем лучше будет для вас». В 1965 году Староса сняли с должности заместителя директора Центра Микроэлекторники. Однако Шокин, несмотря ни на что сохранил за ним КБ. Там было сделано еще очень немало важных и интересных работ. Например, упомянутая уже боевая информационно-управляющая система «Узел» для кораблей ВМФ, за которую разработчикам также была присуждена Государственная премия. Но без поддержки первого лица страны положение Староса было шатким. К чему добавлялись и разные специфические осложнения. Вроде тех, о которых вспоминал Генеральный конструктор неатомных подводных лодок Ю.Н. Кормилицин. «Мои доклады на коллегиях МСП о том, что БИУС «Узел» состоит всего из 2—3 стоек, а количество решаемых задач соответствует гигантским по размерам и энергопотреблению системам других разработчиков, вызывало в те годы бурное сопротивление в Министерстве и директорском корпусе судостроительной промышленности. Дело в том, что внедрение БИУС «Узел» приводило к очевидному уменьшению водоизмещения кораблей и, как следствие, к резкому сокращению потребления финансовых и трудовых ресурсов». Впрочем, по мнению многих, вершиной всех проблем было то, что партийный босс «Колыбели Революции» Г. Романов, реакционер и чванный самодур по натуре, Филиппа Георгиевича ненавидел, просто и от души. Именно в результате этого после нескольких бюрократических «рокировочек» КБ потеряло самостоятельность, и Старос перестал быть его руководителем. В 1975 году его переход на работу в Академию Наук и отъезд во Владивосток вызвали облегченный вздох. «Не наш человек. Туда ему и дорога. Одним шпионом меньше». Да-да, были такие слухи. Но о том, какое настоящее имя у этого человека, и какая жизнь была у него до приезда в СССР, знали единицы.

«Жил в Америке»

Альфред Эпаменондас Сарант родился 26 сентября 1918 года в греческой Спарте. Он был еще совсем мал, когда его семья перебралась в «страну равных возможностей». Саранты поселились в пригороде Нью-Йорка. Отец, мелкий адвокат, не мог найти стоящих клиентов, вел дела бедняков, новоприбывших иммигрантов. Когда Альфреду исполнилось 11 лет, разразилась Великая депрессия. Чтобы прокормить пятерых сыновей и дочь, отец брался за любую работу, одновременно прирабатывал и страхованием, и как переводчик в суде. Сам Альфред разносил газеты, а на летних каникулах подряжался мыть окна в высотках Большого Яблока. Но Бог не обидел Эла талантами и упорством. Он умудрялся блестяще учиться. Его способности к точным наукам отмечали в школе. В семнадцать лет он стал чемпионом города по фехтованию. Из тысячи выпускников средних школ на экзаменах в престижный частный университет «Куперс Юнион» он вошел в тройку лучших. Что дало ему право на стипендию Моргана и шанс, единственному из братьев Сарантов, получить высшее образование. В 1937 году парня избрали вице-президентом класса в университетском Институте Технологии. И вице-президентом только что созданного драматического клуба. За что бы Сарант ни брался, он всё делал блестяще — умудряясь совмещать учебу и общественную жизнь с работой. В университете он вступил в Лигу молодых коммунистов. Сегодня это многим может показаться странным. Но юный Эл вырос в годы страшного экономического кризиса, в стране, где правящая верхушка считала даже пенсию по старости угрозой «свободному предпринимательству». И если он читал в коммунистической газете: «В настоящее время американские рабочие и крестьяне смогут пользоваться наивысшими стандартами жизни в истории человечества, если они освободятся от оков, которые надел на них капитализм», — это не могло не казаться правдой.
После университета он поступил на должность электроинженера в «Вестерн Электрик». Затем он перешел в лаборатории корпуса связи, надеясь принять участие в более высокотехнологичных разработках. Здесь он встретился с еще одним молодым коммунистом Джоэлом Барром. С этим человеком они подружились на всю жизнь. И именно этот человек в 1944 году привлек его к работе на советскую разведку. Во время Второй мировой войны люди левых взглядов на Западе Советскому Союзу не просто сочувствовали как «надежде трудящихся всего мира», но и считали своим долгом помогать в его борьбе с фашизмом. Барр и Сарант принадлежали к группе Джулиуса Розенберга, того самого, который вместе со своей женой Этель был казнен на электрическом стуле за передачу материалов, относящихся к атомному Манхэттенскому проекту. Ими было передано в Москву более девяти тысяч страниц, в частности о самолетных и наземных радиолокаторах последнего поколения и радиооборудовании «летающей крепости» В-29, которую в Союзе воссоздавали под названием ТУ-4 для доставки ядерных зарядов.
Через два дня после ареста Розенберга агенты ФБР допросили Саранта («Вы знаете Розенберга? Да. Предлагал ли он вам стать шпионом? Да, но я не согласился») и обыскали его квартиру… Во время обыска было найдено секретное руководство по пользованию коротковолновым передатчиком. Сарант сказал, что он никому этот документ не показывал. Допросы продолжались около недели. Сарант занервничал. И на следующий день в своей машине «Додж» выпуска 1936 года уехал на Лонг-Айлэнд к отцу. За ним через пару дней на автобусе выехала женщина, которую он любил, Кэрол Дейтон. Ни их дети, ни супруги не знали, насколько затянется эта поездка. Кэрол и Альфред двинулись на Запад. Они ехали, стараясь избежать встречи с ФБР. Ночевали в мотелях. Встречавшимся людям говорили, что находятся в отпуске. Через два месяца они достигли Мехико. Сарант понимал, что мексиканская секретная полиция сотрудничает с ФБР. Когда беглецы, собираясь попросить помощи в советском посольстве, уселись в скверике напротив, то увидели, что какая-то машина много раз медленно объезжала здание. Сарант при каждом появлении машины обнимал Кэрол, они изображали влюблённых. Жизнь показала, что все их предосторожности оказались ненапрасными. В это время в Мексике был арестован один из тех, кто вместе Сарантами сотрудничал с советской разведкой. В конце концов они решили обратиться в польскую торговую миссию. Встреча с нужным человеком помогла им добраться до границы с Гватемалой, а там доплыть на грузовом судне до Касабланки, Марокко, пересесть на судно, идущее в Испанию, а уж оттуда самолётом их переправили в Варшаву. Прошло ещё шесть месяцев томительного ожидания, прежде чем им разрешили приехать в Москву. Через несколько дней в Москву из Праги прилетел и Джоел Барр. Они встретились в номере гостиницы «Москва». Встреча была неожиданной и тревожной. Им предстояло строить новую жизнь, но, к счастью, они были снова вместе. Скоро Сарант и Кэрол поменяли свои фамилии и стали Филиппом Георгиевичем и Анной Петровной Старос. Они получили не только новые имена, но и новые биографии. Через некоторое время им сообщили, что им предстоит работать, не в Союзе, а в Чехословакии. Они прибыли в Прагу осенью 1950 года, где начали работать над разработкой электронных систем управления зенитными комплексами.
В ходе этой работы они тесно сотрудничали с видным специалистом в области вычислительной техники Антонином Свободой. Опыт работы в Чехословакии и дал Старосу возможность заняться разработкой ЭВМ в Союзе. Здесь началось строительство «фирмы Староса», здесь он достиг крупных успехов в создании компьютеров. И здесь «разжалованный» из глав Специального конструкторского бюро в заместители по научной работе начальника КБ при научно-производственном объединении Старос вновь почувствовал себя глубоко униженным. Ему нужна была возможность самоутвердиться. И приглашение от главы ДВНЦ Андрея Капицы (сына всемирно известно ученого, любимого ученика Резерфорда, академика Петра Леонидовича Капицы) работать во Владивостоке над проблемой искусственного интеллекта пришлось как нельзя кстати. Верный друг Джо категорически отказался от рискованной затеи и остался работать на скромной должности в Ленинграде.

«Секретный академик»

Дальневосточный центр был вторым после новосибирского Академгородка опытом создания мощного научно-производственного комплекса в СССР. Ученых заманивали на край света в основном обещаниями быстрого роста по академической иерархической лестнице: член-корреспондент, действительный член Академии наук СССР. Старос увидел в этом шанс осуществить свои замыслы, создать новую микроэлектронную «фирму». В своих идеях он во многом предвосхитил идеи наноэлектроники и квантовых компьютеров. Для этого нужна была команда, оборудование, огромные деньги и серьёзная поддержка на правительственном уровне. Но ничего этого не было.
А руководство Института автоматики и процессов управления считало, что работы Староса и его сотрудников не соответствуют профилю. Не было даже помещений для работы. Как член Президиума Старос получил для своего отдела несколько комнат в только что построенном панельном девятиэтажном общежитии на улице Кирова, еще несколько помещений предоставил в подвале своего интерната знаменитый педагог-новатор Дубинин.
Жизнь шла как-то… сумбурно. Старос ходил в море на своей яхте, вел заседания английского клуба в ДВГУ, переводил тексты «Битлз» и «Роллинг Стоунз», музицировал в салоне Дома ученых, читал лекции по западному искусству для курсантов Военно-Морского училища, налаживал научно-техническую информацию в ДВНЦ и… выслушивал начальственные сентенции о том, что на установках для вакуумного напыления можно бы золотить ложки, как это делают в Японии, и что «курортный» климат Приморья расслабил ученых и они занимаются пустыми прожектами. Пять лет прошло в борьбе за то, чтобы выйти хотя бы на подступы к своей идее. Изменить ситуацию могло бы помочь избрание в Академию наук. Но две из трех возможных по уставу попытки быть избранным не удались. В 1979 Филипп Георгиевич снова поехал в Москву — это была последняя попытка. 12 марта он умер от сердечного приступа, так и не узнав официальных итогов. До голосования в Академии оставалось меньше двух часов.
На похоронах присутствовали и деятели электронной промышленности, и ученые. Надгробие, установленное на Морском кладбище Владивостока, представляло собой увеличенный Куб памяти из титана на плите розового мрамора. Позже, когда семья Староса возвратилась в Ленинград, его прах и памятник были перенесены на Большеохтенское кладбище.

Эпилог

Когда уходит из жизни большой актер, принято говорить о том, сколько ролей им не было сыграно по воле несправедливого рока. Когда уходит большой ученый говорят о неосуществленных замыслах. Но вряд ли это правильно. Филипп Георгиевич Старос — Альфред Сарант — оставил важнейшее наследие своей новой родине. Свои идеи, своих учеников и — историю о том, как талант при любой системе и на берегу любого океана стремится к цели, которая важнее, чем его частная судьба, со всеми ее зигзагами.

Дэвид Боуи в Советской России, год 1973

Время - историческая обстановка, так сказать - вот главная приправа к любому событию. Сегодня в дни глобализации и гламура никого в России не удивишь заезжей звездой поп-музыки. Приезжают они, сердешные, и деньжат подзаработать и просто оттянуться. А вот представьте себе год, например, 1973: "Мы к вам приехали на час. Привет! Бонжур! Хелло! И вы скорей любите нас - вам крупно повезло!" Тогда рок-знаменитости приезжали в гости только к мультяшным королям. Да и то фальшивые - бременские музыканты возвратились. Ну, еще американский Дин Рид решил в соцлагере остаться. Но он, прямо говоря, не Элвис Пресли - Элвис предпочитал в том году Гавайи, откуда его "Алоха!" разносилось по всему свету, отражаясь только от железного занавеса. А мы как раз сидели за этим самым занавесом и ни сном, ни духом не ведали, что по просторам нашей Родины катит себе преспокойно супер-стар галактического масштаба Зигги Стардаст (он же майор Том). Вот как было дело.
Collapse )В тот апрельский день на Иокогаму стеной валил дождь и, надо думать, среди мокрых пассажиров, взошедших на борт лайнера "Феликс Дзержинский" Дальневосточного Морского Пароходства, этот высокий худощавый парень лет двадцати пяти мог не привлечь особенного внимания. Традиционное "Велкам эбоард!" полагалось всем иностранцам без разбора. Правда, его волосы были огненного цвета да и одет несусветно, но традиции морского гостеприимства неизменны - валюта не пахнет. Однако, тысячная восторженная толпа на пирсе под ливнем - тут что-то не так! Да, этот рыжий - певец, заграничная "суперстар", Дэвид Боуи (а с ним его личный фотограф и музыкант из его группы) и он зачем-то плывет в советский порт Находка. Загадка разрешалась просто - после своих громоподобных гастролей в Японии он возвращался домой. Выяснилось, что человек, носивший на сцене маску космического странника Зигги Стардаста, боится летать на самолетах. "У меня было предчувствие, что я могу погибнуть в авиакатастрофе. Если до 1976 года ничего не случится, начну, летать снова". Впрочем, не исключено, что после сакуры в древнем Киото, горы Фудзи и чайной церемонии в Императорских садах ему просто захотелось экзотики другого рода. Так или иначе, салон теплохода, отделанный с добротным немецким шиком, услышал, как всемирная звезда дает маленький импровизированный концерт, подыгрывая себе на акустической гитаре. Концерт негордого певца разбередил души пассажиров, и один из них, представившись деятелем владивостокского радио, даже предложил Боуи дать концерт в "городе нашенском". Но в Находке Боуи пересел на поезд и даже имени растроганного "радийщика" история не сохранила. После гэдэровского теплохода музыканта встретил "французский" поезд. Так ему, во всяком случае, почудилось. Бархатные сидения, овальные узорчатые зеркала, панели темного дерева, занавески с тяжелыми кистями - вагон как будто вынырнул из романтической киноленты о начале ХХ века. И Дэвид уже предвкушал, что будет наслаждаться винтажной обстановкой до конца путешествия. Но оказалось, что до Москвы эти колеса не доедут. Предстояло сделать пересадку.
В Хабаровске его встретило хмурое седое небо (скоро пойдет снег) и хмурый лысый человек (номер в гостинице 50 долларов, а сиденье в туалете сломано) - журналист агентства ЮПИ Роберт Мьюзел. Именно Мьюзел сохранил для потомков некоторые драгоценные подробности той поездки. В частности, он запомнил, как завизжали две девушки-канадки, узнав нашего героя ("Боуи с нами на одном поезде!") и как своей улыбкой Боуи "превратил их позвоночники в желе". Удивительно, однако, как не завизжал весь перрон - советские молодые люди не красили волосы в красный цвет, не носили ботинок на толстенной платформе, серебристых рубашек и ярко-голубых плащей. Правда, глаза на него таращили повсюду, где он появлялся. И все-таки, нужно отдать должное сдержанности жителей СССР 1973 года. Они, конечно, не могли знать, что Боуи одно время щеголял и в дамских платьях, и бросил эту привычку лишь после того, как один техасец навел на него револьвер. А на взгляды Боуи внимания не обращал.
Транссибирский экспресс (попросту - скорый Владивосток-Москва) был обыкновенным современным поездом без узоров на зеркалах и толстых кистей на занавесках, но в СВ  было очень чисто и главное путешествие по самой длинной железной дороге в мире продолжалось. А Боуи очень любил железные дороги. Так что, попивая чай из стакана в подстаканнике и глядя на широченный Амур, над которым по мосту (золотая медаль Парижской всемирной выставки в один год с Эйфелевой башней) аккуратно полз состав, космический странник Зигги Стардаст вряд ли задумывался, что в как раз в это время по Луне аккуратно ползет маленькая тележка под названием "Луноход-2". Чай ему очень понравился. И ему очень понравились радушные и трудолюбивые девушки-проводницы.  Он так подружился с ними, что целыми часами, когда весь вагон уже спал, готов был петь для них свои песни. Правда, они не понимали ни слова. Но ему не впервой выступать перед такой аудиторией - те же японцы или его годовалый сын Зоуи, например. Девочкам видимо, тоже понравился этот бледный чудной парень с гитарой - на станциях они выскакивали на перрон, чтобы купить для него варенец и яйца, пирожки и прочую снедь, завернутую в коричневую хозяйственную бумагу ("цены выше, чем в Лондоне или Нью-Йорке" брюзжал Мьюзел). Варенец он нашел очень вкусным и поглощал его в огромных количествах. И вообще, вел здоровый образ жизни - ложился спать в 9, писал новые песни, любовался проплывающими за окном почти дикими просторами, на станциях выходил поразмять ноги.  Он даже не представлял себе, что люди могут жить здесь в таких избах, удить рыбу на льду в апреле-месяце. Из того, что он видел за окном, его особенно удивили немолодые женщины в телогрейках и оранжевых жилетах, которые махали кувалдами и таскали тяжести на морозе. "Интересно, что бы об этом сказали борцы за женское равноправие, ведь это чьи-то мамы, чьи-то бабушки" - грустно заметил он.
 В Свердловске к Боуи и его фотографу подошел человек в кожанке и темных очках и потребовал отдать ему пленку, на которую они снимали привокзальный пейзаж, к счастью для них, поезд тронулся  - они удрали. "Наверно, он был из КГБ". А по поездной трансляции вперемежку с Аидой Ведищевой и Магомаевым крутили "Битлз". (В 1973 Муслим Магомедович исполнил шлягер а-ля Элвис "Луч солнца золотого…" в мультике "Возвращение бременских музыкантов" и получил звание Народный артист СССР, правда, не за это.)  А мимо его купе ходили в вагон-ресторан простые советские люди, мужчины в синих трико с пузырями на коленках и значками на рубашках, женщины в платках, солдаты с железными зубами.  Один такой солдат помог ему - открыл бутылку минералки, как раз этими самыми зубами и открыл. Вагон-ресторан, единственный на весь поезд, был традиционным советским вагоном-рестораном, с роскошным меню, отпечатанным на четырех языках, откуда можно было заказать только те блюда, напротив которых стояла цена. Неизменно присутствовали: вареная курица сегодня более, завтра менее резиновая, в зависимости от неких загадочных для иностранцев факторов, шницель телячий или свиной (но всегда одинаковый на вкус), сборная солянка, а в качестве десерта манная каша со сливочным маслом и сахаром. На завтрак подавали яйца и, по желанию, гречневую кашу - от этой каши даже у росомахи пищеварение встанет в тупик, сострил Мьюзел. Запивалось это все "отличным русским чаем", посредственным кофе, никудышним пивом. И вином по имени "рислинг". Несмотря на очередную кампанию по борьбе с пьянством и алкоголизмом, развернувшуюся в Советском Союзе в 1973 году, русские попутчики Боуи начинали активно потреблять этот винный материал уже за завтраком. Иностранцев, конечно, удивляло и то, что из-за смены часовых поясов о времени открытия ресторана можно было только гадать (они, как правило, не угадывали) так что пассажиры неслись на ближайшей остановке купить чего-нибудь съестного у бабушек-торговок. Поскольку из желающих перекусить тут же выстраивалась очередь, а советский человек, проводя в очередях полжизни, имел, все-таки, сноровку успевали закупиться не все. По поезду возили еду и в тележках, но по мере приближения к европейской части страны ассортимент копченой и консервированной рыбы в них заметно поблек, зато появились, битые яблочки и апельсины, которые, впрочем, быстро пропали. Разумеется, хлебосольные дальневосточники и сибиряки угощали своих попутчиков прихваченной с собой копченой и соленой рыбкой, но к западу, народ становился все угрюмее и неприветливей. Боуи удивлялся тому, как меняется контингент пассажиров. "Мы были в вагоне ресторане через день после того, как пересекли границу Европы и Азии. Мы все уже заметили, насколько дружелюбнее люди были в Сибири и, как они становились все жестче, чем ближе к Москве. В общем, в тот день четверо русских за соседним столиком так на нас смотрели, что мы подумали, что они нарываются на ссору. Я был с Джефом (вместе с Боуи ехал его друг детства, перкуссионист из его группы Джефф Маккормак) и мы решили, что лучше уйти". Напоследок один из русских выразительно провел ребром ладони по горлу.
Однако всему на свете приходит конец и в один прекрасный хмурый день Дэвид Боуи, "самая крупная сенсация в поп-музыке со времен "Битлз"", как писали о нем западные газеты ступил на перрон Ярославского вокзала в ярко-оранжевых брюках от Ива Сен-Лорана, клеенчатой желтой куртке и огромной мягкой кепке, которую в из мужчин в СССР, мог бы носить, только "солнечный клоун" Олег Попов, да и то лишь на арене цирка. Для Боуи это был неброский наряд и по-настоящему он смог оторваться лишь вечером. Приняв, наконец,  ванну, после шести дней лишенного помывочных удобств "Транссибирского Экспресса", и закусив в "Национале" черной икрой и копченой осетриной (к черту варенец и резиновую курицу), он  вышел на улицу Горького в ослепительно желтых штанах, желтых туфлях на семисантиметровой платформе и шелковом пиджаке цвета кофе-с-молоком, украшенном полосками зеленых блесток. Девушки глядели на него с нескрываемым восхищением. Но мысленно космический бродяга уже был дома с женой и сыном, среди людей одетых в одежду жизнерадостных цветов. Надо, конечно, еще посмотреть Первомайскую демонстрацию, ведь это красиво красные флаги, шары и толпы людей, шагающих по Красной площади в едином порыве, но это путешествие уже закончено и впереди большое американское турне, какого еще никогда не устраивал зарубежный артист…
В Советском Союзе, в обстановке большого подъема, вызванного присуждением международной Ленинской премии "За укрепление мира между народами" генеральному секретарю ЦК КПСС Л.И. Брежневу, начиналось выдвижение кандидатов в депутаты местных Советов. Через неделю в южных районах Хабаровского края начнется посадка картофеля, и земледельцы Приамурья возьмут обязательство в третьем году пятилетки продать государству на пять тысяч тонн клубней больше чем предусмотрено планом.